Лагерквист Пер / Карлик

    Пер Лагерквист.
     Карлик
 
    -----------------------------------------------------------------------
    Par Fabian Lagerkvist. Dvargen. Пер. со шведск. - В.Мамонова.
    В кн.: "Пер Лагерквист. Избранное". М., "Прогресс", 1981.
    OCR & spellcheck by HarryFan, 2 October 2001
    -----------------------------------------------------------------------
 
 
 
    Рост у меня хороший, 26 дюймов, сложен  я  пропорционально,  разве  что
 голова великовата. Волосы не черные, как  у  других,  а  рыжеватые,  очень
 жесткие и очень густые, зачесанные назад и открывающие широкий, хотя и  не
 слишком высокий лоб. Лицо у меня безбородое, но в  остальном  точно  такое
 же, как у других мужчин. Брови сросшиеся. Я  очень  силен,  особенно  если
 разозлюсь. Когда устроили состязание по борьбе между мной и  Иосафатом,  я
 через двадцать минут положил его на обе лопатки и задушил.  С  тех  пор  я
 единственный карлик при здешнем дворе.
 
 
    Большинство карликов - шуты. Их дело молоть чепуху и фиглярничать, чтоб
 посмешить господ и гостей. Я никогда до такого не унижался. Да никто и  не
 обращался ко мне с подобными предложениями.  Уже  сама  моя  внешность  не
 позволяет использовать меня на такой роли. Наружность у меня  неподходящая
 для уморительных кривляний. И я никогда не смеюсь.
    Я не шут. Я карлик, и только карлик.
    Зато у меня  острый  язык,  что,  возможно,  и  забавляет  кое-кого  из
 окружающих. Но это совсем не то, что быть их шутом.
 
 
    Я упомянул, что лицо у меня в точности как у всех остальных мужчин. Это
 не вполне верно, поскольку оно очень морщинистое, все сплошь в морщинах. Я
 не считаю это недостатком. Так я создан,  и  мне  нет  дела,  если  другие
 созданы иначе. Мое лицо показывает, какой я есть,  не  приукрашивая  и  не
 искажая. Возможно, лицо должно быть всего лишь личиной, но  мне  нравится,
 что мое не таково.
    Из-за морщин я кажусь очень старым. Я не стар. Но, как  я  слышал,  мы,
 карлики, принадлежим к более древней расе, нежели те,  что  населяют  ныне
 землю, и потому уже рождаемся стариками. Не знаю, так ли это, но если так,
 то, выходит, нам принадлежит право первородства. Я рад, что я совсем  иной
 породы и что по мне это видно.
    Лица всех других людей кажутся мне совершенно невыразительными.
 
 
    Мои  господа  очень  благоволят  ко  мне,  особенно   герцог,   человек
 незаурядный и могущественный. Человек далеко идущих замыслов и способный к
 тому  же  претворять  их  в  жизнь.  Человек  действия,  и  вместе  с  тем
 просвещенный правитель, который на все находит время и любит потолковать о
 самых различных материях. За этими  разговорами  он  ловко  скрывает  свои
 истинные намерения.
    Казалось бы, что проку интересоваться  всем  сразу  -  если  только  он
 действительно интересуется, - но, возможно, так уж ему положено, возможно,
 его интересы и  должны  быть  всеобъемлющи,  на  то  он  и  герцог.  Такое
 впечатление, будто он все на свете постиг и всем овладел  или,  во  всяком
 случае, к тому стремится. Никто  не  станет  отрицать,  что  его  личность
 внушает уважение. Он единственный, кого я не презираю.
    Он очень фальшив.
 
 
    Я знаю своего господина достаточно хорошо. Но я бы не сказал, что  знаю
 его досконально. Это сложная натура, в которой нелегко  разобраться.  Было
 бы ошибкой утверждать, что он таит в себе какие-то особые  загадки,  вовсе
 нет, но подобрать к нему ключ совсем не просто. Признаться, я  его  толком
 не понимаю и сам удивляюсь, отчего с такой собачьей преданностью  хожу  за
 ним по пятам. Но ведь и он меня тоже не может понять.
    Он не внушает мне того благоговения, какое внушает всем прочим. Но  мне
 нравится служить  господину,  который  внушает  благоговение.  Он  великий
 правитель, я этого не отрицаю. Но никто  не  может  быть  велик  в  глазах
 своего карлика.
    Я следую за ним неотступно, как тень.
 
 
    Герцогиня Теодора в большой от меня зависимости. Я храню в своем сердце
 ее тайну. Никогда, ни разу не обмолвился я ни единым словом.  И  пусть  бы
 меня истязали на дыбе, пытали самыми  страшными  пытками  -  я  все  равно
 ничего бы не выдал. Почему? Сам не знаю. Я ее ненавижу, я хочу ее  смерти,
 я хотел бы видеть, как она горит в адском пламени и  как  огонь  лижет  ее
 гнусное лоно. Я ненавижу ее распутную жизнь, ее бесстыдные письма, которые
 она пересылает через меня своим  любовникам,  ее  интимные  словечки,  что
 раскаленными угольями жгут мне под камзолом грудь. Но я  ее  не  выдам.  Я
 постоянно рискую ради нее жизнью.
    Когда она зовет меня к себе, в свои покои, и шепчет  доверительно  свои
 наказы, пряча мне под камзол любовные письма, я дрожу всем телом  и  кровь
 кидается мне в голову. Но она ничего не замечает, она даже не задумывается
 над тем, что ее поручения могут стоить мне жизни. Не ей, а мне!  Она  лишь
 улыбается  своей  неуловимой  улыбкой  и  отсылает  меня,  куда  ей  надо,
 навстречу риску и смертельной опасности. Мое участие в ее тайной жизни она
 ни во что не ставит. Но она мне доверяет.
    Я всегда ненавидел всех ее любовников. На каждого из них  мне  хотелось
 наброситься и проткнуть кинжалом, чтоб полюбоваться на его кровь. Особенно
 я ненавижу дона Риккардо, с которым она в связи уже не один год и, похоже,
 не думает расставаться. Он мне омерзителен.